«Доктор послал меня на юг, и я с большим удовольствием принял предложение „Южного Тромбона“. Редактор этой почтенной газеты, когда я входил в святилище, называемое редакцией «Тромбона», сидел за письменным столом, уставленным разными безделушками, – фунтов по 20 весом каждая, – и, поглядывая время...
«В городе Эфесе жила женщина такой красоты, что женщины говорили при встрече с ней: – Да будет благословенна твоя мать, которая родила тебя такой прекрасной! А мужчины богохульствовали: – Что дремлешь ты там, Юпитер, около своей Юноны!…»
«Господин с приличной внешностью, но растерянным видом. Всегда взлохмаченный цилиндр, по которому то рабочие заденут краем декораций, то он сам стукнется им о низенькую дверь уборной…»
«Два московских дня. Прощеное воскресенье и Чистый понедельник. Прощеное воскресенье. Рогожская. Улица, которая носит название: – Хива. Попахивает Азией…»
«Прекрасная артистка! Среди пышных цветов красноречия, которыми вас засыпают сегодня московские критики, – примите скромный букет, – скорее «пучок», – воспоминаний – Старого москвича…»
«Никогда еще ни один из наших драматургов не удостаивался такого „приема“. – Дорогой наш! Пришли? Как мы рады! Куда бы вас посадить? А впрочем, садитесь, куда вам угодно. Все места свободные. Даже швейцары „Славянского базара“ были сконфужены за драматическую литературу…»
«Со сцены сошла царственная семья: – Коклэнов. Носителем великой фамилии остался Коклэн-сын. Хороший актер. Но… быть только хорошим актером и называться Коклэном…»
«Когда Магадэва создал человека, – человека приветствовала вся природа. По пути его на земле вырастала трава, чтоб человеку не жестко было ступать. Когда человек проходил мимо, зеленые лужайки улыбались ему цветами. Солнце грело человека, а пальмы расправляли свои листья, когда человек садился...
«Празднуют 35-летний юбилей Ф. П. Горева. Всё был Макс Холмин, – и вдруг „Старый барин“. Как быстро несётся поток жизни! Словно это было только вчера…»
«Ее вяло и безучастно рассказала старая татарка. Ее, шутя, пересказала молодая, хорошенькая женщина. Ее печально расскажу я вам. Жил-был на свете татарин Гуссейн. Был он беден, – хотел быть богат…»
«При дворе, ведь, любят делать шум, хотя, по этикету, и полагается полнейшая тишина. В Пекине однажды случилось следующее происшествие. Богдыхан Юн-Хо-Зан проснулся поздно и в дурном расположении духа…»
«Писатель пишет, актер играет, – и интересно знать, для кого все это делается? Петербург очень любит драматическое искусство. Он не может одного дня прожить без драматического искусства. Он возит его с собой даже на дачу, как любимую болонку. Нигде вы не найдете такой массы летних драматических...
«Перед поднятием занавеса оркестр играет песенку из „Фауста“ (из трагедии). „Раздолье нам, Как дикарям Или пятистам Большим свиньям!“…»
«Интеллигентская голова на солидном, плотном, грузном туловище. – Это наш знаменитый критик. Музыкант Кругликов. Поджарый, весь высушенный, весь нервы, – немец-музыкант, которому я указал С. Н. Кругликова, в отчаянии схватился за голову…»
«Маленькая, карманная книжечка, в кожаном переплете, с золотым обрезом. На первой странице тщательно и красиво выведено: – Моя жизнь. Елизавета Арагвина-Номарская. На второй странице написано: „Я с детства была очень красива. Когда мне было 12 лет, я влюбилась в аптекарского помощника“.…»
«Тихо в эфире звеня, мчались миры за мирами. Слушая гармонию вселенной, Брама воскликнул: – Как прекрасен мой мир. Как прекрасен! И с любовью остановился его взгляд на земле. – Моя земля! Цветы благоухали, птицы пели, звенели ручьи и шумели леса…»
«Богдыхан Юн-Хо-Зан, о котором шла уже речь, был добрым и справедливым богдыханом. По крайней мере, стремился быть таким. Стремился всеми силами своей доброй, молодой души. Он был заботлив о народе. Когда устраивались придворные празднества, фейерверки, большие шествия с фонариками, музыка и танцы,...
«На самом краю Москвы, в лачуге, живет старик, отставной чиновник Крутицкий. Он ходит по папертям просить милостыню и посылает нищенствовать жену и племянницу. В доме у Крутицкого пьют, вместо чаю, липовый цвет. А вместо сахару служит изюм, который старик подобрал около лавочки. И когда Крутицкий...
«Пусть на этом скромном надгробном памятнике, моем фельетоне, будет ласковое имя, каким его звали, под которым его любили. Лентовский рассказывал, как создался «давыдовский жанр»…»
«Да будет благословен аллах, посылающий власть. Его святая воля! Да будет трижды благословен аллах, посылающий власти мудрость. Лев умирал в пустыне. Старый, больной, бессильный. Один. Когда он заболел, приближенные волки сидели вокруг него и на каждый стон повелителя откликались печальным воем…»
Показать ещё