В одно воскресное утро, когда даже петербургское небо, кажется, имело намерение быть добрым, Пантелеймон Кузьмич решил сделать себе яичницу. Мысль эта пришла ему в голову так внезапно и так величественно, что он минуты две стоял посреди комнаты в одном сюртуке, не зная, с какой ноги начать новую...

Минуло два года. Акакий вырос в кота столь видного, что соседские мальчишки, завидев его на заборе, снимали шапки, а дворовые псы переходили на другую сторону улицы с видом людей, внезапно вспомнивших о неотложных делах.

К исходу восьмого месяца в Акакии обнаружилась перемена, которую Фома Фомич сперва принял за болезнь, потом за козни Секлетеи, а после и вовсе за происки нечистой силы.

Беда пришла оттуда, откуда не ждали, а именно из кожаного кресла, того самого, в котором Фома Фомич двадцать лет читал «Ведомости» и размышлял о бренности сущего. Однажды поутру он обнаружил, что на левом подлокотнике, где прежде была гладкая и благородная поверхность, красуются пять длинных борозд

Прошло три месяца, и серый питомец, которого Фома Фомич по здравом размышлении наименовал Акакием, ибо в нём было что-то смиренное и вместе с тем внезапное, переменился так, что узнать его сделалось невозможно. Из-под комода вышел не тихий проситель, а тиран, Наполеон в миниатюре.

Котёнок был махонький, серый, с глазами, в которых помещалась вся неизъяснимая тоска мироздания. Едва очутившись на полу, он метнулся под комод и сидел там три дня, как чиновник, застигнутый ревизией. Фома Фомич ходил вокруг на цыпочках, шептал: «Кыс, кыс, душа моя!», совал под комод блюдечко со...

Рассказ из записок одного титулярного советника. У него, видите ли, было всего два ящика. В один он складывал всё высокое, святое, благородное; в другой всё подлое, низкое, мерзкое. Середины не существовало.

В одном городе жил коллежский регистратор Иван Степанович Пупков. Человек он был тихий, служил исправно и имел при себе единственное сокровище, пса по кличке Трезор.

В одном уездном городе, название которого нарочно опускаем, чтобы не обидеть соседние, жил отставной титулярный советник Пафнутий Карпович Бубликов. Жил он в доме с зелёными ставнями, с которых краска слезала так же неспешно, как слезают с человека заблуждения: понемногу, зато необратимо.

В Петербурге, в одном из тех домов, которые, кажется, нарочно выстроены для того, чтобы жильцы в них не замечали друг друга, жил коллежский асессор Пантелей Ермолаевич Скворцов.

В одном из тех сырых, тёмных углов, где стены словно дышат на тебя чужой тоской, жил человек. Не важно какой. Важно, что он страдал.

Как Пётр Селивёрстович с Агафьей Тимофеевной разводились, или в одном городе, который лучше не называть.

Рассказ дьячка Фаддея, слышанный мною на почтовой станции под Орлом, во время распутицы.

В одном уездном городе, название которого не стоит поминать, ибо оно ничем не примечательно, как не примечательна и сама жизнь, текущая в нём, проживал коллежский асессор Пётр Силыч Кошкин с супругою своею Агафьей Тихоновной.