Роман просто великолепен. Он ассоциируется у меня с двумя шедеврами: «Портретом Дориана Грея» О. Уайльда и «Мастером и Маргаритой» М. Булгакова. С первым его роднит то, что Рафаэль, как и Дориан, заплатил непомерную цену за свои желания. А со вторым — мудрое предупреждение Воланда: «Никогда ничего не просите… сами явятся и сами всё дадут».
Для Рафаэля Полина была олицетворением настоящей любви — того смысла, ради которого стоило жить, а не просто обладать. В этой жажде обладания и заключалась его трагедия. Герцогиня же де Ланже стала для него воплощением тщеславия и иллюзорного успеха. И когда он наконец понял, что всё это время гнался за пустотой, а настоящее сокровище было рядом — оказалось уже слишком поздно.
Его нетерпеливая натура, желание получить всё и сразу, и погубили его. Мистическая справедливость здесь в том, что само исполнение желания и стало наказанием. Он получил ровно то, что так отчаянно просил — и это привело его к гибели.
Рассказ Балларда произвёл на меня глубокое впечатление; его меланхоличные тени навсегда отпечатаются в памяти. Парадокс этой истории в том, что утонувший великан здесь живее всех живых. Несмотря на то, что перед нами неживое тело, его немая история говорит с нами. Он завораживает не только своей безупречной античной красотой, но и поразительным контрастом: силой и утончённостью, сокрушительной мощью и хрупкой уязвимостью.
Произведение ярко и беспощадно демонстрирует ничтожество человеческой натуры. Дар, достойный того, чтобы быть увековеченным в янтаре и храниться вечно, человечество отвергает. Из-за непонимания и жажды наживы этот божественный облик подвергают профанации, превращая в банальный фарш.
Главная магия рассказа заключается в том, что ты начинаешь сопереживать неживому так, словно он дышит. Даже сам рассказчик испытывает к нему некую интимную, трепетную привязанность. На протяжении всей истории он воспевает черты великана, изучает его и относится к нему с благоговением, как к живому существу.
В эти моменты невольно вспоминаешь древний миф об Эндимионе. Селена, влюблённая в прекрасного юношу, упросила Зевса погрузить его в вечный сон, чтобы его красота осталась нетронутой временем и тленом. Именно этого — вечного, нетронутого сна — так не хватает гиганту Балларда.
И будь я автором этого произведения, я бы не допустил этого варварства. Мой великан обрёл бы вечность в том самом нетронутом сне. Либо море, осознав свою ошибку, забрало бы свой дар обратно с отливом. Либо он бы просто открыл глаза, встал и ушёл в туман, оставив человечество наедине с его собственной мелочностью.
Для Рафаэля Полина была олицетворением настоящей любви — того смысла, ради которого стоило жить, а не просто обладать. В этой жажде обладания и заключалась его трагедия. Герцогиня же де Ланже стала для него воплощением тщеславия и иллюзорного успеха. И когда он наконец понял, что всё это время гнался за пустотой, а настоящее сокровище было рядом — оказалось уже слишком поздно.
Его нетерпеливая натура, желание получить всё и сразу, и погубили его. Мистическая справедливость здесь в том, что само исполнение желания и стало наказанием. Он получил ровно то, что так отчаянно просил — и это привело его к гибели.
Произведение ярко и беспощадно демонстрирует ничтожество человеческой натуры. Дар, достойный того, чтобы быть увековеченным в янтаре и храниться вечно, человечество отвергает. Из-за непонимания и жажды наживы этот божественный облик подвергают профанации, превращая в банальный фарш.
Главная магия рассказа заключается в том, что ты начинаешь сопереживать неживому так, словно он дышит. Даже сам рассказчик испытывает к нему некую интимную, трепетную привязанность. На протяжении всей истории он воспевает черты великана, изучает его и относится к нему с благоговением, как к живому существу.
В эти моменты невольно вспоминаешь древний миф об Эндимионе. Селена, влюблённая в прекрасного юношу, упросила Зевса погрузить его в вечный сон, чтобы его красота осталась нетронутой временем и тленом. Именно этого — вечного, нетронутого сна — так не хватает гиганту Балларда.
И будь я автором этого произведения, я бы не допустил этого варварства. Мой великан обрёл бы вечность в том самом нетронутом сне. Либо море, осознав свою ошибку, забрало бы свой дар обратно с отливом. Либо он бы просто открыл глаза, встал и ушёл в туман, оставив человечество наедине с его собственной мелочностью.