«Оказывается, никакого Макбета никогда и на свете-то не было. Был очень мягкий человек, которого погубили четыре ведьмы. Трех он встретил в степи, четвертая – его собственная жена. Конечно, это тоже трагедия. Но не та, которую написал Шекспир…»
«В Большом театре Мазини и Станио чаровали публику в „Трубадуре“. Красавец Станио сверкал в „Пророке“. Молодой Мазини увлекал каватиною в „Фаусте“. Дезире Арто потрясала в Валентине. Джамэт гремел своим „Пиф-паф“ в Марселе и песнью о золотом тельце в Мефистофеле…»
«У султана Азиса была жена. Ее звали Зорайба, а потом стали звать первой красавицей в мире. От этого и произошли все несчастья. Вот что случилось, и вот как случилось все, что случилось…»
«Летний сезон умирает. Мы знали почти покойного лично. Почти покойный был лакейского происхождения. В самом деле! Петербург удивительно эволюционировал…»
«Во славу аллаха, великого и всемогущего. Я буду рассказывать вам сказку, а вы сидите и слушайте. Жил-был на свете маленький мальчик. Так – лет семи. В этом нет ничего удивительного. Мальчик был – прелесть. Любил своего папу и своих мам. Его папа был магометанин и имел шесть жен…»
«Тихо в эфире звеня, мчались миры за мирами. Слушая гармонию вселенной, Брама воскликнул: – Как прекрасен мой мир. Как прекрасен! И с любовью остановился его взгляд на земле. – Моя земля! Цветы благоухали, птицы пели, звенели ручьи и шумели леса…»
«Чудные дела творятся на свете, господа. Другой раз погибнет человек, потом раздумаешься: – Из-за чего погиб человек? Только руками разведешь, да и плюнешь. А другой человек, который рецензент, при этом еще как-нибудь нехорошо и выругается…»
«Это было весною мира, на самой заре человечества. Показался только краешек солнца, и женщина проснулась, как просыпается птица при первом луче. Быстро, ловко, проворно, цепляясь руками и ногами, она спустилась с дерева. Как обезьяна. Она подражала обезьяне и гордилась, что умеет лазить совсем как...
«В темном углу, заросшем паутиной, с тихим шорохом отвалился кусочек штукатурки. Разрушается старый дом. Разваливается. Жаль! На днях, просматривая какой-то театральный журнал, я увидел портрет очень пожилого человека и подпись: „Вейхель. Скончался такого-то числа“. Как? Умер Вейхель?..»
«Анжело I, король теноров. В древней Греции его сделали бы богом пения, но и у нас он носит титул „божественного“. Из своих психопаток он мог бы составить армию, которая ни по численности, ни по ярости не уступала бы армии амазонок короля Дагомейского…»
«Проклятый Касьянов год! Горе за горем несет он России. Со дня смерти Тургенева мы, русское интеллигентное общество, не несли такой потери, какую понесли сейчас. Умер Антон Павлович Чехов. Вот истинное национальное горе…»
«При дворе, ведь, любят делать шум, хотя, по этикету, и полагается полнейшая тишина. В Пекине однажды случилось следующее происшествие. Богдыхан Юн-Хо-Зан проснулся поздно и в дурном расположении духа…»
«Оказывается, никакого Макбета никогда и на свете-то не было. Был очень мягкий человек, которого погубили четыре ведьмы. Трех он встретил в степи, четвертая – его собственная жена. Конечно, это тоже трагедия. Но не та, которую написал Шекспир…»
«Вот уже восемь лет, как г-жа Иветта Гильбер состоит несменяемою „любимицей“ парижской публики. Так долго в Париже не держалось ни одно министерство! И вы понимаете, с каким интересом я шел в Café Ambassadeurs посмотреть на эту удивительную женщину, сумевшую сделать постоянными парижан!..»
«Г-н Тимковский (со сцены. Наставительно): – Ученье (с просветительным лицом) – свет. Неученье (мрачно сдвигает брови) – тьма. (Убежденно). Мрак есть зло! (Сжимая кулаки). С мраком надо бороться! Зритель (вынимая часы. Болезненно): – Николай Иванович! Половина первого! Ей-Богу, половина первого!..»
«Султан Эбн-Эль-Даид, – да будет имя его хоть наполовину так прославлено потомством, как славили его придворные, – созвал своих приближенных, – тридцать благородных юношей, воспитанных вместе с ним по-царски, – и сказал. Эбн-Эль-Даид был молодым, но мудрым султаном. Он читал мудрецов, что случается...
«Когда всесильный Магадэва из ничего создал прекрасный мир, он спустился на землю, чтобы полюбоваться делом рук своих. В тени густых лиан, на ложе из цветов, он увидел человека, который ласкал свою прекрасную подругу, – спросил его: – Доволен ты тем, что я создал для твоего счастья?..»
«Давно уже театром не интересовались так, как сейчас. Кажется, только и интересуются, что театром. Куда ни придете, – по третьему слову разговор о театре. Скоро здороваться будут: – А! Доброго здоровья! Как похаживаете в театр? – Да благодарю вас! Слава Богу! Каждый день. Вы как?..»
«Иванов-Козельский. Какие светлые, какие мрачные воспоминания вызываешь ты, – это имя. Я знал двух Ивановых-Козельских. Одного – артиста, находившегося на вершине своей славы, полного таланта, сил, любви к искусству; его глаза горели восторгом, когда он говорил о своем боге – Шекспире и о пророке...
«Двадцатипятилетний юбилей В.А. Гиляровского как „короля репортеров“ приходился на осень 1905 года. Между 17 октября и 9 декабря… То было время не для королевских юбилеев! Сегодня празднуется 25-летний юбилей Гиляровского…»
Показать ещё